Лена смотрела на его пальцы — толстые, в синеве татуировок — и не могла заставить себя поднять взгляд выше. Ширинка была расстегнута, и она видела край белья, тёмную ткань, натянутую. Где-то за спиной Андрей издал звук — сдавленный, как будто его ударили, хотя никто его не трогал.

— Руками, потом ртом, — сказал Виктор. Голос низкий, спокойный, как будто он объяснял, как чинить кран. — Не заставляй меня повторять, девочка.

Она подняла глаза. Сначала на его лицо — холодные голубые глаза смотрели сверху вниз, без всякого выражения. Потом на мужа. Андрей сидел на стуле в трёх метрах, побелевшие пальцы вцепились в подлокотники, на скуле запёкшаяся ссадина. Его рот был открыт, будто он хотел что-то сказать, но Сергей стоял за его спиной, надавливая на плечо, и шептал что-то в ухо. Лена видела, как Андрей сглатывает.

— Не смотри на него, — Виктор перехватил её подбородок, заставляя повернуться. Ладонь у него была грубая, горячая. — Смотри на меня. Он тебе не поможет, а я не люблю, когда меня игнорируют.

Пальцы Лены дрожали, когда она тянулась к ремню. Кожа была старая, потрескавшаяся, пряжка тяжёлая. Она справилась с ней со второй попытки, и ремень со звоном упал на грязный ковёр. Воздух пах потом и табаком, и этот запах застревал в горле.

— Умница, — сказал Виктор, и в его голосе не было похвалы. Только констатация. — Дальше.

Она потянула резинку белья вниз. Руки не слушались, пальцы скользили, и она услышала, как Сергей позади усмехнулся — коротко, скучающе. Наконец бельё спустилось, и она увидела его член. Он был уже наполовину твёрдый, толстый, с тёмными венами, и при взгляде на него у Лены сжалось всё внутри. Она не думала, что они могут быть такими большими.

— Бери рукой, — сказал Виктор. — Нежно. Как будто это что-то ценное.

Лена обхватила его пальцами. Кожа была горячей, натянутой, и под её ладонью он дёрнулся, становясь ещё твёрже. Она сжала пальцы сильнее, не зная, что делать дальше, и услышала, как Виктор выдохнул — коротко, сквозь зубы.

— Выше. Медленнее. И не сжимай так, будто хочешь оторвать.

Она поправила хватку, начала двигать рукой вверх-вниз, неуклюже, сбивчиво. Сзади послышался стук — Андрей дёрнулся на стуле, и Сергей надавил ему на плечо сильнее.

— Сидеть, — сказал Сергей. Тихо, почти ласково. — Или я решу, что ты хочешь посмотреть поближе.

Лена зажмурилась на секунду, но тут же открыла глаза — Виктор ждал, что она будет смотреть. Он не сказал этого, но она чувствовала. Его взгляд был тяжёлым, и он не отводил его от её лица.

— Теперь ртом, — сказал он.

Она наклонилась. Головка коснулась её губ, и Лена почувствовала солёный запах, мускусный, густой. Она открыла рот — узко, насколько могла, — и взяла его, насколько получилось. Её вырвало от ощущения — нет, не вырвало, но горло сжалось, и она закашлялась, отстраняясь.

Виктор положил ладонь ей на затылок. Не надавил, просто положил, и от этого прикосновения по спине Лены пробежал холодок.

— Не торопись, — сказал он. — Мы никуда не спешим. У нас вся ночь.

Она снова наклонилась, шире открывая рот, и на этот раз он вошёл глубже. Она чувствовала его пальцы на своём затылке, лёгкое давление, направляющее её, и её собственные слёзы — они подступили внезапно, обжигая глаза. Она не плакала. Она не позволит себе.

— Смотри на мужа, — сказал Виктор, и его голос был ровным, как будто он просил её передать соль. — Пусть видит, как ты стараешься.

Лена подняла глаза. Андрей смотрел на неё — и в его взгляде было столько боли, что у неё внутри всё оборвалось. Его кулаки были сжаты, на костяшках побелела кожа, и она видела, как дёргается его кадык, когда он сглатывает. Она хотела отвернуться, но не могла. Виктор держал её за затылок, и она смотрела мужу в глаза, пока её рот двигался по чужому члену.

— Вот так, — сказал Виктор, и его голос стал ниже. — Хорошая девочка.

И Лена поняла, что это только начало. Что за этой комнатой — другие комнаты, и за этой ночью — другие ночи, и что её унижение будет длиться столько, сколько они захотят. Она сжала пальцы на его бедре, вцепилась в кожаную куртку, и продолжала, потому что не знала, что ещё можно сделать.

Она не сразу поняла, что смотрит на него. Просто в какой-то момент её взгляд соскользнул с чужого лица — с холодных голубых глаз, которые требовали внимания, — и нашёл Андрея. Он сидел на стуле, и его лицо было мокрым. Не от пота — от слёз, которые текли по щекам, не встречая никакого сопротивления. Он не моргал, не отводил взгляд. Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черту, будто боялся, что больше никогда её не увидит.

Его губы шевелились. Беззвучно, одними движениями, и Лена разобрала слово по губам раньше, чем поняла это умом. «Прости». Он повторял его снова и снова, беззвучно, как молитву, и его пальцы побелели на подлокотниках стула.

У неё внутри что-то оборвалось. Не боль — что-то другое, более тяжёлое, более глубокое. Она видела его слёзы и понимала, что он плачет не от страха за себя. Он плачет из-за неё. Из-за того, что она сейчас делает. Из-за того, что он не может ничего изменить.

Сергей заметил это раньше, чем она успела отвернуться. Он наклонился к уху Андрея, и его губы зашевелились — медленно, почти ласково, как будто он рассказывал что-то очень личное. Лена не слышала слов, но видела, как Андрей закрыл глаза, как его лицо скривилось, как он сжал челюсти, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу.

— Я сказал — смотри на меня, — голос Виктора прозвучал откуда-то сверху, и его пальцы щёлкнули перед её лицом, резко, как удар хлыста. — Не туда смотришь, девочка.

Она вздрогнула и подняла глаза. Его лицо было непроницаемым — ни злости, ни раздражения, только скучающее ожидание. Он ждал, когда она вернётся к делу, и его член под её пальцами снова дёрнулся, напоминая о себе.

За спиной послышался сдавленный всхлип. Короткий, обрывистый, как будто Андрей зажал рот рукой. Лена сжала пальцы на чужом бедре, вцепилась в кожаную куртку, и заставила себя снова наклониться, не закрывая глаз.

Она взяла его в рот — глубже, чем в прошлый раз, потому что знала, что Виктор не позволит ей остановиться, пока сам не решит, что достаточно. Головка упёрлась в нёбо, и её вырвало — нет, не вырвало, но горло сжалось, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец покатились по щекам.

Она не плакала. Она не позволяла себе плакать. Но слёзы текли сами, и она не могла их остановить, и Виктор видел это, и ей казалось, что это хуже, чем всё остальное.

— Вот так, — сказал он, и его ладонь снова легла ей на затылок, направляя, задавая ритм. — Не останавливайся. Ты почти справилась.

Лена двигалась, чувствуя, как его пальцы сжимаются на её волосах, как он берёт контроль, как она становится просто инструментом, просто ртом, просто телом, которое должно делать то, что говорят. Она слышала, как за спиной Сергей что-то шепчет Андрею, и не могла разобрать слов, но чувствовала, как что-то в ней ломается от каждого звука.

Она подняла глаза. Не на Виктора — на Андрея. Он смотрел на неё, и его лицо было мокрым, и он не отворачивался, и она видела, как его губы снова шевелятся, повторяя одно и то же слово, как будто он мог изменить этим всё.

«Прости». «Прости». «Прости».

И Лена поняла, что он не просит прощения за то, что не может помочь. Он просит прощения за то, что смотрит. За то, что не может отвернуться. За то, что его слёзы — единственное, что он может ей дать.

Виктор дёрнул её за волосы, заставляя поднять голову, и его голос прозвучал низко и ровно, как будто он читал инструкцию:

— Я сказал — смотри на меня. Не на него. На меня.

Она посмотрела на него. Его глаза были холодными, пустыми, и она увидела в них своё отражение — растрёпанную, с мокрым лицом, с размазанной помадой, стоящую на коленях перед чужим мужчиной. За спиной снова послышался всхлип — сдавленный, обрывистый, — и Лена поняла, что это не прекратится. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Она сжала пальцы на его бедре и продолжала, потому что не знала, что ещё можно сделать.

Она слышала, как скрипнул стул за спиной, и этот звук был другим — не тем, когда Андрей дёргался. Этот был тяжёлым, решительным. Шаги Сергея по грязному ковру, медленные, с ленцой, и она почувствовала его присутствие раньше, чем увидела, — по тому, как напрягся Виктор, по тому, как изменился запах воздуха: к табаку и поту примешалось что-то ещё, металлическое, холодное.

— Что, Бритва, уже не терпится? — Виктор не повернул головы, но в его голосе появилась усмешка. — Я думал, ты любишь подольше наблюдать.

— Насмотрелся, — голос Сергея прозвучал почти у самого уха Лены, и она вздрогнула, почувствовав его дыхание на своей шее. — Хочу попробовать, какая она на вкус.

Его пальцы легли ей на плечо — сухие, цепкие, с холодной кожей. Лена замерла, чувствуя, как он сжимает её плечо, как его большой палец проводит по ключице, будто пробуя ткань на ощупь. Она слышала, как Андрей издал горлом какой-то звук — не слово, не крик, что-то среднее, — и как заскрипел стул под ним.

— Не дёргайся, — сказал Сергей, не повышая голоса. — А то я решу, что тебе тоже надо поучаствовать. Поближе.

Виктор перехватил её за локоть и поднял с колен. Лена пошатнулась — ноги затекли, в коленях хрустнуло, — и он развернул её, надавив на спину, заставляя согнуться. Она упёрлась ладонями в грязный ковёр, чувствуя, как ворс щекочет пальцы, как платье задирается на бёдрах, как холодный воздух касается кожи.

— Так-то лучше, — сказал Виктор, и его ладонь легла ей на поясницу, прижимая сильнее. — Не надо было этого делать с самого начала?

Она услышала, как за спиной звякнул ремень. Потом — шорох ткани, и Сергей опустился на корточки рядом с ней, беря её за подбородок и поворачивая к себе лицом. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них не было ничего — ни злости, ни жалости, только любопытство.

— Посмотри на меня, — сказал он тихо. — Когда я буду в тебе, я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Поняла?

Она не ответила. Не могла. Его пальцы сжали её подбородок сильнее, заставляя кивнуть, и он усмехнулся — коротко, одними губами.

— Умница.

Виктор дёрнул её платье вверх, до талии, и Лена почувствовала, как воздух касается её ягодиц, как трусы — тонкие, домашние, которые она надела утром, думая, что едет в магазин, — сползают по ногам. Она услышала, как он расстегнул свою ширинку, и в тишине комнаты этот звук показался ей оглушительным.

— Андрей, — позвал Виктор, и его голос был ровным, будто он звал его за стол. — Смотри сюда. Я хочу, чтобы ты видел, как я вхожу в твою жену.

Лена зажмурилась. И в тот же момент почувствовала, как его ладонь легла ей на затылок, прижимая лицо к ковру, — жёстко, но не больно, ровно настолько, чтобы она не могла поднять голову. Запах пыли и старого табака заполнил ноздри, и она услышала, как Сергей хмыкнул где-то сбоку.

— Давай, Громила, не томи. Она уже готова.

Виктор провёл рукой по её ягодице — грубо, собственнически, сжимая плоть, — и Лена почувствовала, как его член касается её, скользит между ягодиц, ищет вход. Она сжалась, непроизвольно, всем телом, и он усмехнулся — низко, гортанно.

— Не сжимайся, — сказал он. — Или будет больнее.

Он вошёл одним толчком. Резко, без предупреждения, и Лена вскрикнула — коротко, сдавленно, уткнувшись лицом в ковёр. Он был толстым, слишком толстым, и она чувствовала, как растягивается, как её тело сопротивляется, как боль вспыхивает внутри, растекаясь по низу живота.

— Вот так, — сказал Виктор, и его голос был довольным, ровным. — Теперь ты моя, девочка. Теперь ты понимаешь, что это не игра.

Он начал двигаться. Медленно, глубоко, смакуя каждый толчок, и Лена слышала, как скрипит стул за спиной, как Андрей дышит — рвано, часто, как будто ему не хватает воздуха. Она не видела его, но знала, что он смотрит. Знала, что он не может отвернуться.

Сергей снова опустился на корточки рядом с ней, и его пальцы легли на её лицо, поворачивая голову. Он смотрел на неё сверху вниз, и его глаза были тёмными, внимательными, и она видела в них своё отражение — растрёпанную, с мокрым лицом, с размазанной помадой, стоящую на четвереньках, пока чужой мужчина трахает её сзади.

— Смотри на меня, — сказал он тихо. — Я сказал, смотри на меня.

Она смотрела. Не могла не смотреть. Его лицо было близко, и она чувствовала его дыхание на своих губах, и Виктор двигался в ней всё быстрее, и боль пульсировала в такт его толчкам, и она слышала, как Андрей всхлипывает где-то за спиной, и понимала, что это только начало.

Виктор наклонился вперёд, и его грудь прижалась к её спине, и его голос прозвучал у самого уха — низкий, хриплый, довольный:

— А теперь, девочка, я хочу попробовать кое-что другое. Ты ведь у нас невинная, да? Никто туда не заходил?

Она не поняла сразу. А когда поняла — когда его палец скользнул между ягодиц, надавил на сжатое кольцо мышц, — её тело сжалось от страха, и она услышала собственный голос — чужой, незнакомый, хриплый:

— Нет. Пожалуйста. Нет.

— Андрей! — её голос вырвался чужим, незнакомым хрипом, когда палец Виктора надавил сильнее, пробуя на прочность сжатое кольцо. — Не смотри! Пожалуйста, не смотри!

Она рванулась — не от боли, а от того, что в его глазах было слишком много. Слишком много слёз, слишком много вины, слишком много всего, что она не могла вынести. Но Виктор держал её за затылок, прижимая лицом к ковру, и её крик утонул в ворсе, став глухим и беспомощным.

— Не смотри, — повторила она уже тише, одними губами, и слёзы хлынули по щекам, смешиваясь с пылью. — Не надо. Не надо на это смотреть.

Она услышала, как скрипнул стул. Как Андрей дёрнулся — и как Сергей надавил ему на плечо, возвращая на место, с тихим, почти ласковым: «Сидеть». Этот звук был хуже всего. Хуже пальца, давящего на её анус. Хуже чужого члена, который всё ещё был внутри неё.

— Ты слышал, что она сказала? — голос Виктора прозвучал насмешливо, обращённый к Андрею. — Она не хочет, чтобы ты смотрел. А я хочу, чтобы ты смотрел. Как думаешь, чьё желание важнее?

— Отпусти её, — голос Андрея сорвался на середине фразы, превратившись в хриплый шёпот. — Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Я отработаю. Я…

— Ты? — Виктор усмехнулся, и Лена почувствовала, как его палец оторвался от её ануса, скользнул по промежности, собирая влагу. — Что ты можешь, мужик? Ты даже смотреть не можешь, как твоя жена старается. Какой из тебя должник?

Лена зажмурилась, вцепившись пальцами в ковёр. Она хотела сказать Андрею, чтобы он замолчал. Хотела сказать, что так будет легче, если он просто будет сидеть и не высовываться. Но слова застревали в горле, превращаясь в беззвучные рыдания.

— Слышишь, девочка? — Виктор наклонился к её уху, и его голос стал ниже, почти интимным. — Он не может тебя защитить. Он даже отвернуться не может без моего разрешения. Ты понимаешь, что это значит?

Она не ответила. Не могла. Его рука легла ей на поясницу, прижимая сильнее, и она почувствовала, как его член шевельнулся внутри неё — он снова был твёрдым, готовым, и от этого осознания у неё всё сжалось.

— Это значит, что ты теперь моя, — продолжил он, и его голос был ровным, как будто он объяснял очевидное. — И я решаю, что с тобой делать. И когда я говорю «смотри на мужа» — ты смотришь. А когда я говорю «не смотри» — ты не смотришь. Поняла?

— Поняла, — выдохнула она. Слово вырвалось само, бездумно, единственное, что могло отсрочить то, что он задумал.

— Умница, — он погладил её по спине, и это прикосновение было почти нежным, отчего её вывернуло ещё сильнее. — А теперь — смотри на мужа. Я хочу, чтобы ты видела его лицо, когда я войду в тебя ещё раз.

Она подняла голову. Андрей сидел на стуле, и его лицо было мокрым, и его губы шевелились, повторяя одно и то же слово. «Прости». Он не мог остановиться. Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черту, будто боялся, что больше никогда её не увидит.

— Вот так, — Виктор начал двигаться, медленно, глубоко, и Лена почувствовала, как его пальцы снова скользнули между ягодиц, надавили на сжатое кольцо. — Не отводи взгляд. Смотри, как он плачет. Смотри, как он ничего не может сделать.

Она смотрела. Не могла не смотреть. Андрей закрыл глаза — и Виктор усмехнулся, коротко, гортанно, и его палец вошёл в неё на одну фалангу, заставляя её вскрикнуть.

— Открой глаза, — сказал он Андрею, не повышая голоса. — Или я решу, что тебе надо посмотреть поближе.

Андрей открыл глаза. Его лицо было мокрым, и Лена видела, как его кадык дёргается, когда он сглатывает, как его пальцы побелели на подлокотниках. Она хотела отвернуться, но не могла — Виктор держал её за затылок, и его палец двигался в ней, растягивая, пробуя, и боль пульсировала в такт его толчкам.

— Не надо, — выдохнула она, обращаясь не к Виктору — к Андрею. — Не смотри. Пожалуйста.

— Он будет смотреть, — сказал Виктор, и его голос был ровным. — Он будет смотреть, пока я не скажу, что можно отвернуться. И ты будешь смотреть на него. Так мы и будем играть.

Лена почувствовала, как его палец вышел, и как он выпрямился за её спиной. Она слышала, как он сплюнул на пол, и как Сергей хмыкнул где-то сбоку, и как Андрей всхлипнул — коротко, обрывисто, как будто зажал рот рукой.

— А теперь, — Виктор наклонился, и его грудь прижалась к её спине, и его голос прозвучал у самого уха, низкий, довольный, — я хочу попробовать то, что ты мне так старательно не давала. И ты будешь смотреть на мужа, пока я это делаю.

Она почувствовала, как его член вышел из неё, и как его рука легла ей на ягодицу, раздвигая, и как горячая головка коснулась её ануса. И в этот момент — когда она смотрела в лицо Андрея, мокрое от слёз, и чувствовала, как чужой мужчина давит в то место, куда никто никогда не входил, — она поняла, что это не кончится. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

— Смотри на него, — сказал Виктор, и его голос был спокойным, как будто он просил её передать соль. — Смотри, как он плачет. И знай, что он никуда не денется.

Она смотрела на Андрея. Его лицо было мокрым, серым, и она видела, как его губы шевелятся — «прости, прости, прости» — и это слово уже ничего не значило, оно просто было, как стук её собственного сердца в ушах. Виктор стоял за её спиной, и она чувствовала его дыхание на своей шее, и горячую головку члена, прижатую к её анусу, и это давление было настойчивым, тяжёлым, как будто он уже вошёл, хотя он ещё даже не начал.

— Пожалуйста, — сказала она. Голос выходил хриплым, чужим, как будто не её. — Пожалуйста, не надо. Я сделаю что угодно. Я отработаю, я буду делать всё, что скажете, только не это.

Виктор усмехнулся — коротко, гортанно, и его ладонь легла ей на ягодицу, раздвигая, и она почувствовала, как его член скользнул по промежности, ища вход, и как она сжалась всем телом, непроизвольно, отчаянно.

— Ты уже делаешь всё, что я скажу, — сказал он. — Вопрос только в том, как я решу тебя трахнуть. И я решил — в задницу.

— Андрей, — выдохнула она, и её голос сорвался. Она смотрела на мужа, искала в его глазах хоть что-то — надежду, защиту, что угодно, — но видела только слёзы и бессилие. — Андрей, пожалуйста, сделай что-нибудь. Скажи им что-нибудь.

Андрей открыл рот, но Сергей надавил ему на плечо, и он захлопнулся, как будто его ударили. Его руки дёрнулись на подлокотниках, и Лена увидела, как его пальцы побелели, как он сжал челюсти, и как по его щеке скатилась ещё одна слеза — медленная, тяжёлая, как будто ей было лень течь.

— Смотри на неё, — сказал Сергей, наклоняясь к его уху. — Смотри, как она просит. И знай, что ты ничего не можешь сделать.

Виктор надавил. Лена почувствовала, как головка его члена растягивает её, как мышцы сопротивляются, как боль — острая, жгучая, как будто её рвут — вспыхивает внизу, и она вскрикнула, уткнувшись лицом в ковёр. Запах пыли заполнил ноздри, и она услышала, как Андрей издал звук — не слово, не крик, что-то среднее, — и как Сергей усмехнулся.

— Не смотри, — выдохнула она в ковёр, обращаясь не к Виктору — к Андрею. — Пожалуйста, не смотри.

— Он будет смотреть, — сказал Виктор, и его голос был ровным, как будто он объяснял правила игры. — И ты будешь смотреть на него. Так мы и будем играть.

Он вошёл. Медленно, дюйм за дюймом, и Лена чувствовала, как её тело сопротивляется, как мышцы сжимаются, пытаясь вытолкнуть его, и как он давит, не останавливаясь, разрывая её. Она вцепилась пальцами в ковёр, зажмурилась, и слёзы хлынули по щекам, смешиваясь с пылью, и она услышала собственный голос — тонкий, жалобный, как будто не её:

— Больно. Пожалуйста, больно.

— Знаю, — сказал Виктор, и он был уже внутри неё, полностью, и она чувствовала его — толстого, чужого, глубоко в её заднице, — и это ощущение было таким неправильным, таким чужеродным, что её вывернуло. — Я знаю, что больно. Это и есть плата, девочка. За то, что ты разбила мою машину.

Он начал двигаться. Медленно, глубоко, и каждый толчок отдавался в ней болью, острой, рвущей, и она слышала, как скрипит стул за спиной, как Андрей дышит — рвано, часто, как будто ему не хватает воздуха, — и как Сергей что-то шепчет ему, низко, почти ласково.

— Смотри на меня, — сказал Виктор, и его рука легла ей на затылок, приподнимая голову. — Я сказал, смотри на мужа. Пусть видит, как я тебя имею.

Она подняла глаза. Андрей смотрел на неё — и в его взгляде было столько боли, что у неё внутри всё оборвалось. Его лицо было мокрым, его губы дрожали, и она видела, как его кадык дёргается, когда он сглатывает, как его пальцы побелели на подлокотниках, как он сжимает их, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу.

— Не надо, — выдохнула она. — Не смотри. Пожалуйста, не смотри на это.

— Он будет смотреть, — сказал Виктор, и его голос был довольным, ровным. — Он будет смотреть, пока я не кончу. А потом я решу, что делать дальше.

Она почувствовала, как его рука легла ей на бедро, приподнимая её, меняя угол, и как он вошёл глубже, и она вскрикнула — коротко, сдавленно, — и её пальцы вцепились в ковёр, и она услышала, как Андрей всхлипнул — громко, не сдерживаясь, — и как Сергей усмехнулся.

— Слышишь? — сказал Виктор, наклоняясь к её уху. — Он плачет. Твой муж плачет, пока я трахаю тебя в задницу. Как думаешь, что он чувствует?

Она не ответила. Не могла. Его член двигался в ней — медленно, глубоко, смакуя каждый толчок, — и боль пульсировала в такт его движениям, и она слышала, как Андрей дышит, как он сглатывает, как его стул скрипит под ним, и она понимала, что это не кончится. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

— Я не могу, — выдохнула она, и её голос сорвался. — Пожалуйста. Я не могу.

— Можешь, — сказал Виктор. — Ты уже это делаешь. И будешь делать, пока я не скажу, что достаточно.

Она зажмурилась, и в темноте под веками вспыхнули образы — утро, кухня, Андрей пьёт кофе, она собирает сумку, чтобы ехать в магазин, — и ей стало смешно. Смешно и страшно. Она ехала за хлебом, а теперь стоит на четвереньках, и какой-то амбал имеет её в задницу, пока её муж плачет на стуле в трёх метрах. И это только начало. Долг большой, и ей сказали, что отрабатывать придётся долго. А за спиной стоит второй амбал, который ещё даже не начинал с ней играть.

Виктор ускорился. Его пальцы впились ей в бёдра, и он двигался в ней — резко, глубоко, — и она чувствовала, как боль растекается по низу живота, как её тело сдаётся, как мышцы расслабляются, принимая его, и от этого осознания её вывернуло ещё сильнее. Она слышала, как Андрей всхлипывает, и как Сергей что-то шепчет ему, и как Виктор дышит — тяжело, ровно, — и она понимала, что не может больше просить. Не может говорить. Не может думать.

Она смотрела на Андрея, и его лицо было мокрым, и его губы шевелились, повторяя одно и то же слово, и она видела, как его руки дрожат на подлокотниках, как он сжимает их, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. И она поняла, что это не кончится. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. И что она не знает, сколько сможет выдержать.

Виктор всё ещё двигался в ней — медленно, глубоко, смакуя каждый дюйм, — когда Лена почувствовала, как его пальцы впиваются в её бёдра, и он ускорился. Она зажмурилась, вцепившись в ковёр, и позволила себе раствориться в боли, потому что это было легче, чем думать о том, что будет дальше. Он кончил с низким, гортанным стоном, и она почувствовала, как горячая жидкость заполняет её, растекаясь внутри, и это ощущение было таким чужим, таким неправильным, что её вывернуло.

— Хорошая девочка, — сказал Виктор, выходя из неё, и его голос был довольным, сытым. — А теперь, Бритва, она твоя. Я своё взял.

Лена услышала, как за спиной скрипнул стул, и подняла голову. Сергей подошёл к Андрею, и она увидела, как он достаёт из кармана моток верёвки — толстой, грубой, — и как Андрей дёрнулся, когда Сергей схватил его за запястья.

— Не дёргайся, — сказал Сергей, и его голос был ровным, почти скучающим. — Или я решу, что тебе надо посмотреть поближе.

Андрей замер, и Лена увидела, как его лицо скривилось, как он сжал челюсти, когда Сергей затянул верёвку на его запястьях, приматывая их к батарее у стены. Он сделал это быстро, ловко, как будто делал это сотню раз, и когда он выпрямился, Андрей сидел, прикованный, с руками, заведёнными за спину, и его глаза были полны ужаса.

— Вот так, — сказал Сергей, отступая. — Теперь ты никуда не денешься. Смотри и учись.

Лена почувствовала, как её сердце упало. Она смотрела на Андрея, прикованного к батарее, и видела, как его грудь вздымается, как он дышит — рвано, часто, — и как его губы шевелятся, повторяя одно и то же слово. «Прости». Она хотела сказать ему, что всё будет хорошо, но слова застревали в горле, потому что она знала, что это ложь.

Сергей подошёл к ней. Медленно, с ленцой, и она услышала, как звякнул его ремень, как расстегнулась ширинка, и когда он опустился на корточки рядом с ней, она увидела его член — и у неё внутри всё оборвалось. Он был толще Виктора. Намного толще. И длиннее, с тёмными венами, пульсирующими под кожей, и при взгляде на него Лена почувствовала, как её желудок сжался.

— Что, не ожидала? — Сергей усмехнулся, заметив её взгляд. — Не переживай, я буду нежен. Сначала.

— Нет, — выдохнула она, и её голос сорвался. — Пожалуйста. Нет. Я не выдержу. Я не смогу.

— Сможешь, — сказал Сергей, и его пальцы легли ей на поясницу, прижимая к ковру. — Ты уже это делаешь. И будешь делать, пока я не скажу, что достаточно.

Она услышала, как Андрей заговорил — хрипло, отчаянно, срываясь на середине фразы:

— Не надо. Пожалуйста, не надо. Она не выдержит. Она не готова к такому. Я сделаю что угодно. Я отработаю за неё. Только не это.

— Заткнись, — сказал Сергей, не поворачивая головы. — Ты уже ничего не решаешь.

Он встал за её спиной, и Лена почувствовала, как его член касается её ануса — горячий, тяжёлый, пугающе большой. Она сжалась всем телом, непроизвольно, отчаянно, и услышала, как он усмехнулся.

— Не сжимайся, — сказал он. — Или будет больнее.

Он надавил. Лена почувствовала, как головка растягивает её, как мышцы сопротивляются, и боль — острая, жгучая, как будто её разрывают на части — вспыхнула внизу, растекаясь по всему телу. Она вскрикнула — громко, не сдерживаясь, — и её пальцы вцепились в ковёр, и она услышала, как Андрей издал звук, похожий на всхлип.

— Вот так, — сказал Сергей, и его голос был довольным. — Терпи, девочка. Это только начало.

Он вошёл. Медленно, дюйм за дюймом, и Лена чувствовала, как он растягивает её, как её тело сопротивляется, как боль пульсирует в такт его движению. Он был огромным, и каждый миллиметр его проникновения отдавался в ней волной боли, и она слышала, как Андрей плачет, и как Виктор усмехается где-то сбоку, и как Сергей дышит — тяжело, ровно, — и она понимала, что это не кончится.

Когда он вошёл полностью, Лена почувствовала, как её тело сдаётся. Мышцы расслабились, принимая его, и от этого осознания её вывернуло ещё сильнее. Она лежала, прижатая к ковру, с чужим членом глубоко в своей заднице, и слышала, как Виктор подходит ближе, как он расстёгивает ширинку, и как его член касается её губ.

— Открой рот, — сказал Виктор. — И не закрывай, пока я не скажу.

Она открыла. Не могла не открыть. Его член вошёл в её рот, и она почувствовала солёный вкус, мускусный, густой, и её горло сжалось, но Виктор держал её за волосы, направляя, задавая ритм. Она слышала, как Сергей начал двигаться — медленно, глубоко, — и как каждый его толчок отдавался в ней болью, и как она вскрикивала, когда он входил глубже, и как её крики утонули в чужом члене.

— Не останавливайся, — сказал Виктор, и его голос был ровным. — Ты почти справилась.

Она двигалась, чувствуя, как два члена заполняют её — один во рту, другой в заднице, — и как боль растекается по всему телу, и как слёзы текут по щекам, смешиваясь с пылью. Она слышала, как Андрей всхлипывает, прикованный к батарее, и как Сергей ускоряется, и как Виктор дышит тяжело, и она понимала, что всё, что было раньше, — ничто по сравнению с этим.

— Не могу, — выдохнула она, выталкивая член Виктора изо рта, и её голос сорвался. — Пожалуйста. Я не могу. Это слишком. Я не выдержу.

— Выдержишь, — сказал Сергей, и его голос был низким, довольным. — Ты уже это делаешь. И будешь делать, пока я не кончу. А потом я решу, что делать дальше.

Он ускорился, и Лена вскрикнула, вцепившись в ковёр, и её крик утонул в грязном ворсе. Боль была невыносимой, и она чувствовала, как её тело сдаётся, как мышцы расслабляются, принимая его, и от этого осознания её вывернуло ещё сильнее. Она слышала, как Андрей плачет, и как Виктор усмехается, и как Сергей дышит — тяжело, ровно, — и она понимала, что это только начало. Что долг большой, и что отрабатывать придётся долго, и что она не знает, сколько сможет выдержать.

Сергей наращивал темп, и Лена всё чаще вскрикивала, выталкивая член Виктора изо рта, моля о пощаде, но её мольбы тонули в чужих стонах и в плаче Андрея. Она смотрела на мужа, прикованного к батарее, и видела, как его лицо мокрое, как его губы шевелятся, повторяя одно и то же слово, и она понимала, что это не кончится. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Виктор отстранился первым, застегивая ширинку с ленивой небрежностью. Сергей вышел из неё медленно, и Лена почувствовала, как пустота заполняет то место, где он был, — и как боль пульсирует, напоминая о каждом миллиметре его члена. Она осталась на четвереньках, тяжело дыша, прижимаясь лбом к грязному ворсу, и слышала, как амбалы переговариваются у неё над головой.

— Десять минут, — сказал Виктор, и его голос был ровным, как будто он обсуждал погоду. — Пусть отдышится. Она нам ещё пригодится сегодня.

Лена не шевелилась. Она слышала, как Сергей усмехнулся, как его шаги удалились к дивану, как скрипнули пружины под его весом. Тишина была почти оглушительной после всего этого шума — её собственных криков, плача Андрея, чужих стонов. Она подняла голову и посмотрела на мужа. Андрей сидел, прикованный к батарее, его лицо было мокрым, и он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черту, будто боялся, что больше никогда её не увидит.

— Пить, — прошептала она, и её голос сорвался. — Можно мне воды?

Виктор бросил ей бутылку — она пролетела по воздуху и упала рядом с её рукой, и Лена схватила её дрожащими пальцами, жадно глотая тёплую, застоявшуюся воду. Она пила, и вода стекала по подбородку, смешиваясь с пылью на её лице, и она чувствовала, как силы возвращаются, как боль утихает до тупого пульсирующего фона, и как её мозг начинает работать снова.

— Пожалуйста, — сказала она, отнимая бутылку от губ. — Отпустите нас. Мы найдём деньги. Я клянусь, я найду деньги. Я буду работать, я сделаю что угодно, только не это. Только не в задницу. Я не выдержу, я не готова к такому, я...

— Ты уже выдерживаешь, — сказал Виктор, не открывая глаз. Он лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и его голос был скучающим, почти сонным. — Или ты забыла, чем мы тут занимались десять минут назад?

— Это не то, — Лена подалась вперёд, и её голос задрожал. — Я сделаю всё. Всё, что вы скажете. Я буду обслуживать кого угодно, я буду делать что угодно, только не это. Только не анал. Я не могу. Я не выдержу, я порвусь, я...

— Обслуживать ты и так будешь, — сказал Сергей, и его голос был низким, ленивым. — Всех, кого мы приведём. И в основном — аналом. Это не обсуждается.

Лена почувствовала, как её желудок сжался. Она смотрела на Сергея, и его лицо было спокойным, почти довольным, и она поняла, что он не шутит. Что это не пустая угроза. Что она действительно будет делать это — снова и снова, с каждым, кого они приведут, и что её тело не выдержит.

Она смотрела на него, и внутри неё что-то надломилось — не резко, а медленно, как лёд, трескающийся под весом. Она не могла. Не могла позволить этому случиться снова. Не с её телом, не после того, как он уже растянул её до крика. Лена подползла к дивану, и каждый дюйм пути отдавался в ней болью, но она ползла, не сводя глаз с Сергея, пока её голова не оказалась на уровне его колен.

— Пожалуйста, — выдохнула она, и её голос был хриплым, чужим. — Не надо больше. Не туда. Я сделаю всё. Всё, что ты скажешь. Я буду сосать, я буду делать что угодно ртом, руками, я буду обслуживать всех, кого вы приведёте, только не в задницу. Я не выдержу ещё раз. Я порвусь, я знаю, я порвусь.

Сергей смотрел на неё сверху вниз, и его улыбка была медленной, довольной, как у кота, наблюдающего за мышью. Он ничего не сказал. Просто расстегнул ширинку, и его член выпал наружу — всё ещё полумягкий, но уже наливающийся кровью, тяжёлый, с блестящей головкой. Он ждал.

Лена поняла. Её рука дрожала, когда она обхватила его пальцами, и она наклонилась, беря его в рот. Она старалась — отчаянно, изо всех сил, — брала глубоко, до рвотного спазма, давилась, но не отстранялась. Она двигалась, втягивая щёки, работая языком по стволу, и слёзы текли по её щекам, и она слышала, как Сергей усмехается сверху.

— Неплохо, — сказал он, и его пальцы легли ей на затылок, не направляя, просто лежали, как напоминание. — Для той, которая минуту назад говорила, что не умеет.

Она сосала. Глубоко, жадно, задыхаясь, чувствуя, как его член твердеет у неё во рту, как он растёт, заполняя её горло, и как слюна стекает по подбородку. Она слышала, как Андрей всхлипнул у батареи, и это подстегнуло её — она взяла глубже, до самого основания, и замерла на секунду, давясь, прежде чем отстраниться и снова насадиться ртом.

Сергей задышал тяжелее. Его пальцы сжались на её затылке, задавая ритм, и он толкнулся бёдрами навстречу, глубже, и Лена почувствовала, как его член упирается в её горло, и как рвотный рефлекс сжимает её, и как он не позволяет ей отстраниться.

— Глотай, — сказал он, и его голос был низким, почти ласковым. — Когда кончу — глотай всё. Не выплёвывай.

Она кивнула, насколько могла, с членом во рту, и продолжала сосать, чувствуя, как он напрягается, как его бёдра начинают двигаться быстрее, как его пальцы впиваются в её волосы. Она слышала, как он застонал — низко, гортанно, — и как его член дёрнулся у неё во рту, и как горячая, солёная струя ударила в её горло.

Она отстранилась, кашляя, и сперма — густая, тёплая, чужая — заполнила её рот. Она хотела выплюнуть. Хотела сплюнуть её на пол, на ковёр, куда угодно, лишь бы избавиться от вкуса, но Сергей сжал её челюсть пальцами, глядя ей прямо в глаза.

Сергей держал её челюсть, и его пальцы давили на скулы, не давая ей разомкнуть губы. Сперма лежала на языке — густая, тёплая, чужая, — и Лена чувствовала, как её желудок сжимается, как к горлу подкатывает тошнота. Она смотрела в его тёмные глаза, и там не было ни капли жалости. Только ожидание.

— Глотай, — повторил он, и его голос был тихим, почти ласковым, и от этой ласки её пробрало дрожью. — Не заставляй меня просить дважды.

Она попыталась мотнуть головой, но его пальцы держали крепко. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь со слюной и спермой на подбородке, и она чувствовала, как её тело предаёт её — как горло сжимается, как язык двигается сам, проталкивая чужое семя назад. Она глотала. Раз. Второй. Вкус остался — горький, солёный, въевшийся в нёбо, и её вывернуло бы, если бы не его пальцы на челюсти.

Сергей смотрел на неё, и его губы растянулись в медленную улыбку. Он отпустил её челюсть и откинулся на диване, закинув руки за голову.

— Молодец, — сказал он. — А теперь ползи обратно на ковёр. Развернись ко мне задом.

Лена замерла. Слово «задом» ударило её, как пощёчина, и она почувствовала, как боль в её заднице вспыхнула с новой силой — напоминание о том, что уже было, и предупреждение о том, что будет. Она подняла на него глаза, и её голос сорвался:

— Пожалуйста. Не надо снова. Я не выдержу. Я сделаю всё, что угодно, я буду сосать, я буду делать это ртом, руками, сколько скажешь, только не туда. Ты же видишь, я не могу. Я порвусь, я...

— Ползи, — сказал Сергей, и его голос был ровным, как лезвие. — Или я подниму тебя за волосы и сам поставлю раком. Выбирай.

Лена смотрела на него, и в его глазах не было ни капли колебания. Она поняла — это не угроза. Это обещание. Она опустила голову и поползла, чувствуя, как каждый дюйм пути отзывается болью в её растянутом теле, как ковёр царапает её колени, как слёзы капают на грязный ворс. Она ползла к тому месту, где её уже брали, и её тело дрожало, и она слышала, как Андрей всхлипывает у батареи, и как Виктор усмехается с дивана.

Она остановилась на ковре и развернулась, встав на четвереньки. Она не поднимала головы. Смотрела в пол, на пятна, которые не могла разобрать в тусклом свете, и ждала, и её тело было напряжено, как струна, и каждая мышца кричала о том, что будет дальше.

Она услышала, как Сергей встал с дивана. Как его шаги приблизились. Как он опустился на колени позади неё, и как его руки легли ей на бёдра, и как его член — снова твёрдый, снова тяжёлый — упёрся в её задницу.

— Ты уже расслабилась, — сказал он, и его голос был низким, почти довольным. — Я чувствую. Можешь не притворяться.

Лена зажмурилась. Она чувствовала, как его большие пальцы раздвигают её ягодицы, как он находит её смазанное, измученное отверстие, как он давит, и она слышала собственный голос — тонкий, чужой, умоляющий:

— Пожалуйста. Не надо. Я не могу. Я не выдержу ещё раз.

Он вошёл. Медленно, дюйм за дюймом, и Лена почувствовала, как её тело снова сопротивляется, как мышцы сжимаются, как боль вспыхивает, белая, слепящая, заполняющая всё. Она вскрикнула — коротко, резко, — и вцепилась пальцами в ковёр, и её крик утонул в грязном ворсе.

— Вот так, — сказал Сергей, и его голос был ровным. — Привыкай. Это будет не последний раз.

Он начал двигаться — медленно, глубоко, — и каждый его толчок отдавался в ней болью, и Лена чувствовала, как её тело сдаётся, как оно принимает его снова, и от этого осознания её вывернуло ещё сильнее. Она слышала, как Андрей плачет, как он шепчет «прости, прости, прости», и как Виктор усмехается где-то сбоку, и как Сергей дышит — тяжело, ровно, — и она понимала, что это не кончится.

Сергей двигался в ней — размеренно, глубоко, — и Лена слышала, как его дыхание становится тяжелее, как он приближается к концу. Она вцепилась пальцами в ковёр, считая удары собственного сердца, пытаясь отгородиться от боли, от чужого тела внутри себя, от всего этого. И в этот момент Андрей издал звук — не всхлип, не стон, что-то горловое, сдавленное, — и она подняла голову.

Его глаза закатились. Голова медленно клонилась к плечу, и Лена видела, как его пальцы разжимаются на батарее, как тело обмякает, сползая по стене. Верёвка натянулась, удерживая его запястья, и он повис, безвольный, как тряпичная кукла, с запрокинутой головой и открытым ртом.

— Андрей! — её голос сорвался в хриплый крик, и она рванулась, забыв о Сергее, о боли, о ковре под коленями. — Андрей, нет! Не надо! Открой глаза!

Сергей сжал её бёдра, удерживая на месте, и его толчки стали глубже, злее. Но Лена не чувствовала их. Она смотрела на мужа — на его бледное лицо, на синеву под глазами, на то, как его грудь едва вздымается, и внутри неё что-то оборвалось. Не боль. Что-то другое. Более глубокое, более тёмное.

— Что с ним? — голос Виктора прозвучал откуда-то сбоку, лениво, почти скучающе. — Сдох, что ли?

— Отключился, — Сергей не остановился. Его дыхание было ровным, и он продолжал двигаться в ней, как будто ничего не случилось. — Ничего, очухается. Они всегда очухиваются.

Лена смотрела на неподвижное тело мужа, и что-то в ней надламывалось — медленно, со скрипом, как лёд под весом. Если он не видит — если он не может видеть, — то зачем? Зачем терпеть эту боль, это чужое тело в своей заднице, этот ковёр, эту пыль? Если Андрей не смотрит — если он не плачет, не шепчет «прости», не сжимает побелевшие пальцы, — то что остаётся?

Она заговорила. Сначала тихо, сбивчиво, слова вырывались сами, бездумно, как вода из прорванной плотины:

— Я сделаю всё. Всё, что угодно. Я буду скакать на ваших членах, как шлюха, я буду вертеться, как вы скажете, я буду засовывать в себя что угодно — пальцы, бутылки, что скажете, — только не туда. Только не в задницу. Я не выдержу, я порвусь, я умру, я...

Виктор сел на диване, и его глаза — холодные, голубые — с интересом смотрели на неё. Он не улыбался. Он слушал.

— Я знаю позы, — Лена захлёбывалась словами, чувствуя, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с пылью и спермой на подбородке. — Я читала. Я знаю, как это делается. Я буду делать всё, что вы скажете. Я буду сосать, я буду лизать, я буду брать в рот до самого горла, я буду глотать, я буду... я могу засунуть в себя вибратор, я знаю, как это делается, я пробовала, я...

Она замолчала, потому что Сергей толкнулся глубже, и боль вспыхнула, белая, слепящая, и её голос сорвался в тонкий, жалобный всхлип.

— Игрушки, — Виктор произнёс это слово медленно, смакуя, как будто пробовал на вкус. — А ведь у нас есть игрушки. В спальне, в ящике.

Сергей усмехнулся, не останавливаясь. Его толчки стали короче, злее, и Лена чувствовала, как он приближается к концу, как его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя синяки.

— Точно, — сказал он. — Я забыл про них. Принеси.

Виктор встал с дивана, и Лена услышала, как его шаги удалились в коридор, как открылась дверь, как заскрипели половицы. Она смотрела на неподвижное тело Андрея, на его бледное лицо, на верёвку, врезавшуюся в запястья, и молилась — чему? кому? — чтобы он не открывал глаза. Чтобы не видел, что будет дальше.

Виктор вернулся быстро. В его руках была картонная коробка, и он поставил её на журнальный столик, открывая крышку. Лена услышала, как внутри что-то звякнуло — стекло? пластик? — и её желудок сжался.

— Смотри, — сказал Виктор, доставая из коробки длинный, толстый вибратор. Он был тёмно-розовый, с пупырышками по всей длине, и Лена видела, как он блестит в тусклом свете лампы. — Специально для таких, как ты. Чтобы не ныла.

Он подошёл к ней, и Лена почувствовала, как его пальцы легли ей на ягодицу, раздвигая, и как он приставил вибратор к её киске. Холодный пластик коснулся горячей, измученной кожи, и она вздрогнула.

— Ты ведь хотела, — сказал Виктор, и его голос был ровным, почти ласковым. — Ты сама предложила. Я просто выполняю твою просьбу.

Он надавил. Лена почувствовала, как вибратор входит в неё — медленно, дюйм за дюймом, — и как её тело принимает его, как мышцы сжимаются вокруг холодного пластика, как пупырышки царапают стенки. Она зажмурилась, и слёзы хлынули по щекам, и она услышала, как Сергей усмехается сзади.

— Хорошая девочка, — сказал Виктор, и его пальцы легли ей на затылок. — А теперь — рот.

Она открыла глаза и увидела, что он держит в руке кляп — чёрный, с толстым дилдо, торчащим из него, как фаллос. Он поднёс его к её лицу, и Лена почувствовала запах резины, резкий, химический.

— Открой, — сказал Виктор. — Я устал слышать твоё нытьё.

Она открыла рот. Дилдо вошёл между её губ, толкаясь в горло, и Лена почувствовала, как её выворачивает, как слёзы текут по щекам, как она пытается дышать через нос, но запах резины заполняет всё. Виктор затянул ремешки на затылке, и кляп зафиксировался, и она почувствовала, как слюна стекает по подбородку, смешиваясь со слезами.

Сергей ускорился. Его толчки стали резкими, глубокими, и Лена почувствовала, как он напрягается, как его пальцы впиваются в её бёдра, и как он кончает внутри неё — горячо, обильно, — и она не может даже вскрикнуть, потому что кляп заполняет её рот, и она только мычит, задыхаясь, кашляя, чувствуя, как слёзы текут по лицу.

Она смотрела на Виктора. Молила глазами — просила, умоляла, — но его лицо было непроницаемым, холодным, и он смотрел на неё сверху вниз, как на вещь, как на сломанную игрушку. Она чувствовала, как сперма Сергея вытекает из неё, смешиваясь со смазкой, как вибратор давит на стенки её киски, и как кляп душит её, и она понимала, что это только начало.

Она попыталась закричать — но из горла вырвался только приглушённый, булькающий звук, и она закашлялась, задыхаясь, чувствуя, как дилдо упирается в её нёбо. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной, и она смотрела на неподвижное тело Андрея, на его бледное лицо, и внутри неё что-то умирало — медленно, необратимо.